XLV Международная филологическая научная конференция

Поэзия Клары Бетер: иллюзорная женственность в мире литературных мифов аргентинского авангарда

Мария Фёдоровна Надъярных
Докладчик
старший научный сотрудник
Институт мировой литературы РАН

190
2016-03-18
14:20 - 14:35

Ключевые слова, аннотация

Доклад посвящен мистификации Исраэля Цейтлина (Сесара Тьемпо), аргентинского авангардиста еврейского происхождения, в 1920-е гг. тайно писавшего от имени некоей Клары Бетер. В изобретении ее «личности» и ее художественного мира особую роль изначально играл контекст русской литературы, в т. ч. творчество Ф. М. Достоевского, М. Горького, Л. Н. Толстого. Парадоксальным образом именно этот литературный ореол способствовал формированию непререкаемой веры в реальность Клары, как и доверия к «поэтической правде» ее стихов.

Тезисы

В 1920-е гг. на страницах аргентинского авангардного журнала «Кларидад» («Claridad»), издававшегося членами группы «Боэдо» («Boedo») впервые увидели свет стихи некоей Клары Бетер (Clara Beter). Тексты стихов принес в редакцию один из активных участников группы Исраэль Цейтлин (Israel Zeitlin, 1906–1980), более известный под псевдонимом Сесар Тьемпо (César Tiempo), объяснивший, что они случайно достались ему от одной из обитательниц буэнос-айресского квартала «красных фонарей». Так началась история одной из самых примечательных мистификаций в аргентинской литературе: автором стихов был сам Цейтлин, но на протяжении почти десяти лет множество латиноамериканских литераторов, равно как и простых читателей и читательниц из самых разных стран Латинской Америки, не сомневались в реальном существовании Клары, а ее единственный сборник «Стихи одной…» («Versos de una…», 1926) стал настоящим бестселлером, неоднократно переиздавался гигантскими для того времени стотысячными тиражами.
Принципиально незамысловатая поэзия Клары, пронизанная обостренно женственными воспоминаниями об идиллической жизни в еврейском украинском местечке и не менее женственными переживаниями горечи настоящего, одновременно апеллировала к «униженным и оскорбленным» героиням Ф. М. Достоевского, к духу «воскрешения» павших Л. Н. Толстого, к особой человечности жизни «на дне» М. Горького. Эти русские литературные аллюзии, как и очень тонко воспроизведенные Цейтлином интонации русской литературы, вполне соответствовали особому духу восприятия русской словесности в Латинской Америке, складывавшемуся на континенте с рубежа XIX–XX вв. культу русских литераторов и русской литературы: поэзия Клары Бетер практически идеально вписывалась в культивируемые в то время модели воспроизведения идеального — русского — образца, истинность которого к тому же подтверждалась правдой ее собственной жизни.
Впрочем, по свидетельству самого Цейтлина, «изобретение» иллюзорной женственности Бетер подразумевало отнюдь не только русские «претексты»: в формировании ее поэтической личности свою роль сыграла платоническая традиция (традиция, заметим, более чем актуальная для латиноамериканского художественного сознания, в т. ч. авангардного), платонический диалогизм, платоническая идея «другого». Потаенно восходящая к платонизму безусловная условность поэзии Клары Бетер в конечном итоге оказывалась своеобразным воплощением андрогинного духа творчества или души поэзии как таковой.